Я родился под счастливой звездой

Ветеран Краснознамённой Амурской флотилии — Василий Чечукалов — в далёком прошлом артиллерист главного калибра на мониторе «Ленин».


ЧучекаловЛюдям нынешнего поколения его судьба покажется незаурядной. Сам же Василий Иванович так не считает. Для его сверстников побег из отчего дома на фронт в 1942-м считался поступком обычным.
Мальчишки рвались с Дальнего Востока на запад. И если бы не бдительное око коменданта железнодорожной станции, глядишь, и не высадили бы его в Новосибирске из «собачьего ящика», что под вагоном.

Ну а дальше — «ремеслуха», завод, на котором пятнадцатилетний Василий точил снаряды, кузница, где подросток, довольно крепкий для своих лет, стал работать молотобойцем, а затем — крупозное воспаление лёгких, когда Чечукалов едва не простился с жизнью из-за того, что пришлось всю зиму пробегать в летней одёжке.

Кстати, родители тоже чуть не похоронили его в мыслях, считая пропавшим без вести. Во всяком случае, мать не сразу поверила пришедшему из Новосибирска письму.

А вскоре после возвращения домой, отпраздновав 17-летие, Василий был призван в армию. Шла весна 1944-го. Ещё впереди были семь с половиной лет срочной службы — от матроса до старшины 1-й статьи в Краснознамённой Амурской флотилии, бои с японцами, потеря друзей, ранение, угроза трибунала и расстрела.

Василий Иванович вспоминает  события августа-сентября 1945-го, когда ему довелось участвовать в походе по Сунгари в Харбин, потому что каждое свидетельство очевидца теперь поистине уникально.
— В 45-м я окончил объединённую школу (или, как сейчас говорят, «учебку») и пришёл артиллеристом — горизонтальным наводчиком главного калибра на монитор «Ленин». Война ещё не была объявлена, когда нам дали команду выдвинуться в район Ленинска, стать на якорь и замаскироваться. Однажды днём над нами пролетели японские самолёты-разведчики, а вскоре поступил приказ взять на борт десант — 500 человек пехоты, после чего мы и узнали о начале войны. Три монитора: «Ленин», «Дальний Восток» и «Сунь Ятсен», каждому из которых было придано по четыре бронекатера, снялись с якоря и пошли по Сунгари.

Вскоре произошло первое столкновение с японцами. С берега по кораблям открыли миномётный огонь. Но чем хороши были мониторы, построенные ещё в начале века в Питере, так это мелкой осадкой и тем, что имели покатую палубу (представьте себе разрезанный пополам мяч), причём в состав брони входил хромоникелевый сплав. Поэтому большинство мин и снарядов, попадавших в корабль, попросту отскакивали, не причиняя ему вреда. Правда, позднее меня осколок всё-таки зацепил.
Ну а тогда мы открыли по береговой обороне японцев ответный огонь. А огневая мощь у монитора огромная: главный калибр, средний, малый плюс американские автоматические пушки «эрликоны» и зенитные пулемёты. Да у бронекатеров: впереди — танковая пушка, сзади — «катюша».

В общем, отогнали японцев от берега и высадили с нашего корабля десант. Пехотинцы скрылись за пригорком, и мы слышали звуки боя. Потом в селении всё стихло. Прошло несколько часов — десант не возвращается. А дело уж к вечеру. Командир корабля капитан-лейтенант Павлов приказал выслать в разведку восемь человек на бронекатере. Вернулись они из посёлка, неся в плащ-палатке раненого лейтенанта. Часа через три он умер от потери крови, но перед смертью успел рассказать, что произошло.

монитор Ленин
 
Оказалось, пехотинцы, выбив японцев из посёлка, набрали в разбитых лавках китайской водки и, «приняв» её на пустой желудок (наш корабельный кок как ни вкалывал, но кроме ста с лишним человек экипажа, мог только раз в сутки накормить горячей пищей полтысячи десантников), потеряли всякую осторожность. Японцы же, вернувшись, вырезали наших солдат без шума. Так бесславно погиб весь десант.

Оставшись без пехоты, мы пошли дальше. Тяжёлые бои были за Фугдин. Город бомбила наша авиация, мы день и ночь обстреливали японцев с реки. 150-миллиметровые стволы главного калибра не успевали охлаждаться. Дождавшись подхода пехоты, двинулись дальше на Цзя-мусы. И там бой был жарким.

А очередной населённый пункт встретил нас непривычной тишиной.Бронекатер вышел на разведку, но, не дойдя до берега, вспыхнул, подбитый прямым попаданием снаряда. В ответ мы обрушили на берег шквал огня. После разрывов наших 70-килограммовых снарядов и залпов «катюш» с бронекатеров, я видел, как в воздух поднимаются целые дома, пушки, летят люди, лошади, коровы. Там такое месиво было — сплошной ад.
И вдруг видим — на пирсе стоит человек и машет шестом с закреплённым на нём белым полотнищем. Метрах в 150 за его спиной земля встаёт дыбом, а он продолжает размахивать флагом.
Наш капитан-лейтенант скомандовал прекратить огонь и направил к пирсу ещё один бронекатер. Вскоре с него подали сигнал, что и нам можно причалить. Павлов разрешил офицерам и свободным от вахты матросам сойти на берег.
Вышли, смотрим — сидит седой, как лунь, человек в изодранной в клочья шинели с погонами подполковника, а вокруг него собрались человек двадцать солдат в лохмотьях, как будто кто-то специально порвал их форму.
Получилось, что в этом селении находились свои же! Но один молодой лейтенант, не распознав военно-морской флаг на нашем бронекатере, приказал открыть огонь.
Естественно, после этого не оставалось сомнений, что на берегу японцы. В итоге почти целый полк был разбит. А человек в изрешечённой шинели оказался командиром этой части. Это он, пытаясь спасти своих людей, вышел на пирс с белым флагом и поседел в одночасье.
А лейтенант, отдавший приказ открыть огонь по кораблям, был одним из немногих, кто уцелел в этой катавасии. На наших глазах седой подполковник подошёл к этому трясущемуся мальчишке, достал пистолет и без суда и следствия «вынес приговор» и привёл его в исполнение. Одной пулей...

высадка десанта с монитора

Мы шли дальше по устью Сунгари, держа курс на Харбин. Японцы старались всячески препятствовать продвижению кораблей: сплавляли по течению лес и сбрасывали в реку тысячи трупов. Но тральщики расчищали нам путь, и однажды ночью мы увидели впереди огни большого города.
Мост перед Харбином был взорван, и тральщикам пришлось довольно долго искать фарватер, но уже к утру мы вошли в черту города и стали на якорь в кильватере. В Харбине находилось несколько вражеских дивизий, но, очевидно, японцы уже предчувствовали скорую развязку войны и огонь по кораблям не открыли. Не стали обстреливать город и мы, тем более что утром от берегов отчалили сотни джонок и направились к нашим мониторам. Небольшие лодки были загружены дынями, арбузами и в каждой на коврах лежали молодые полуобнажённые девушки. Ведь в Харбине существовало множество домов терпимости: русских, китайских, японских, корейских, маньчжурских. И вот эти красавицы призывно вещали в рупор: «Матросик, русика, приходи ко мне!» А наши офицеры по палубе ходят: «Не смотреть! Кто будет пялиться — расстрел на месте!»

Там, в общем-то, и видно почти ничего не было. Наши бронекатера стояли метрах в сорока по обоим бортам мониторов и не подпускали джонки. И тут чёрт меня дёрнул: забрался в башню, задраился и стал наводить прицел в надежде разглядеть девушек — дело-то молодое! Кручу, обо всём позабыв, а башня поворачивается. Настолько увлёкся, что даже не слышу, как ревуны включили, как командир кричит: «Кто там в башне? Орудия на ноль! Разыскать! Расстрелять!..»
И только когда увидел в прицел городские строения с куполами, меня будто кувалдой огрели: дошло, что башню на 90 градусов развернул. Как-то японцы прореагируют? Быстрее назад разворачивать и — через лафеты в погреб, спрятался в пустом цинковом погребе из-под пороховых зарядов.
Слышу: топот по палубе, крики: «Разыскать мерзавца!» Так полдня и просидел, только после обеда из погребов выбрался. Ребята, конечно, догадались, что это я натворил, но не выдали. И командир наш, Павлов, который меня вместо Чечукалова звал «Чуть-не-Чкалов», наверное, тоже всё понял, но лишь гораздо позднее, уже в Хабаровске, сказал: «Ну, ты под счастливой звездой родился». А может, это относилось и к другому эпизоду.

В Харбине, когда его освободили от японцев, нас часто посылали в патруль. Сначала ходили по двое. Но после нескольких случаев, когда прямо на улицах города, в людской толчее патрульным всаживали нож в спину, стали отправлять по четыре человека. И вот однажды мы патрулировали город такой четвёркой. Я иду с краю. Здоровый был — метр восемьдесят пять ростом, плечи широченные. Тут Костя Семёнов говорит: «Васёк, давай поменяемся местами, ты своей фигурой мне весь обзор заслоняешь». Поменялись. Не успели пройти и двух десятков шагов, как вдруг рядом со мной падает тело. У Кости из спины вот такая рукоятка ножа торчит. Он умер, даже звука не издав.
А как отличить, где враг? Все вокруг в чёрном, у всех косички — что у мужчин, что у женщин. В общем, сорвали мы автоматы — и стали «поливать». Я был в шоке, ведь этот нож мне предназначался! Не поменяйся со мной Костя местами, и ...

После этого инцидента нас хотели под трибунал отдать. Месяц продержали на гауптвахте, но всё списали на войну.
Много случалось подобных диких и страшных эпизодов. Тот, кто считает, что эта война была чем-то вроде небольшого турпохода, глубоко заблуждается.

Харбин

В сентябре мы возвращались в Хабаровск, причём с трофеями. Японцы сдали свою Сунгарийскую речную флотилию. Только один наш монитор «Ленин» вёл за собой на тросе 4 канонерские лодки и 6 бронекатеров. Все суда — с боезапасом.

А у боцмана с одного корабля был «трофей» другого рода — он вёз домой, в Россию, родную младшую сестрёнку, которая нашлась в одном из харбинских домов терпимости. Ведь помимо всего прочего нам поручали закрывать эти заведения. И случилось так, что на войне, где люди обычно теряются и пропадают, боцман нашёл свою единственную родственницу. Точнее, она нашла брата благодаря морякам, закрывавшим бордель.

Василий Иванович Чечукалов ещё много чего вспоминал из времён своей службы. Он с любовью говорил о своём командире, который из капитан-лейтенантов вырос впоследствии до вице-адмирала. Вспоминал свои успехи, за которые десять раз за семь с половиной лет службы ездил в отпуск, и свой крутой нрав, из-за которого ещё большее количество раз оказывался на гауптвахте. Вспоминал недюжинную силу (а он вполне мог бы потягаться с Дикулем, если только представить себе, что в молодые годы Василий Иванович один (!) заносил на 4-й этаж пианино), и своё увлечение в армии художественной самодеятельностью, что в конечном итоге и определило его будущую специальность.

Однако и проработав 41 год в театре, Чечукалов остаётся всё тем же артиллеристом главного калибра на мониторе из 1945-го. Одним из немногих свидетелей боевых будней Краснознамённой Амурской флотилии.

 


Автор: В. Пылаев

 

133
Нет комментариев. Ваш будет первым!